Святочные рассказы. Иван Шмелев «Рождество»

Начались Святки – время светлой радости, время, когда особенно понимаешь – «с нами Бог».

Именно этих слов на праздничном богослужении ждали герои Ивана Шмелева. Сегодня мы предлагаем вам эту небольшую святочную историю из «Лета Господня».

Святочные рассказы, волшебные и чудесные истории, начиная с девятнадцатого века, всегда сопровождают Рождество.

Традицию размещения святочных рассказов в журналах и газетах впервые ввел Чарлз Диккенс. В его рождественских рассказах всегда присутствовали, так или иначе, две темы – семейного уюта и детства.

Традиция быстро прижилась  в Европе и России. Многим известны рождественские сказки Николая Лескова («Зверь», «Неразменный рубль» и другие), который в течение нескольких лет публиковал святочные рассказы именно 25 декабря. Позднее из них составился сборник.

Были такие рассказы и у Федора Достоевского, и Леонида Андреева («Ангелочек»), и Александра Куприна («Тапер»), и у Антона Чехова («Ванька»), и многих других известных классиков русской литературы.

Иван Шмелев «Рождество»

В сочельник обеда не полагается, а только чаек с сайкой и маковой подковкой. Затеплены все лампадки, настланы новые ковры. Блестят развязанные дверные ручки, зеркально блестит паркет. На столе в передней стопы закусочных тарелок, «рождественских», в голубой каемке. На окне стоят зеленые четверти «очищенной» — подносить народу, как поздравлять с Праздником придут. В зале — парадный стол, еще пустынный, скатерть одна камчатная. У изразцовой печи — пышет от нее, не дотронуться — тоже стол, карточный-раскрытый, — закусочный: завтра много наедет поздравителей. Елку еще не внесли: она, мерзлая, пока еще в высоких сенях, только после всенощной ее впустят.

Отец в кабинете: принесли выручку из бань, с ледяных катков и портомоен. Я слышу знакомое почокиванье медяков и тонкий позвонец серебреца: это он ловко отсчитывает деньги, ставит на столе в столбики, серебрецо завертывает в бумажки; потом раскладывает на записочки — каким беднякам, куда и сколько.

У него, Горкин сказывал мне потайно, есть особая книжечка, и в ней вписаны разные бедняки и кто раньше служил у нас. Сейчас позовет Василь Василича, велит заложить беговые санки и развезти по углам-подвалам. Так уж привык, а то и Рождество будет не в Рождество.

У Горкина в каморке теплятся три лампадки, медью сияет Крест. Скоро пойдем ко всенощной. Горкин сидит перед железной печкой, греет ногу, — что-то побаливает она у него, с мороза что ли. Спрашивает меня:

— В Писании писано: «И явилась в небе многая сонма Ангелов…» — кому явилась?

Я знаю, про что он говорит: это пастухам Ангели явились и воспели: «Слава в вышних Богу…»

— А почему пастухам явились? Вот и не знаешь. В училищу будешь поступать, в имназюю…папашенька говорил намедни… у храма Христа Спасителя та училища, имназюя, красный дом большенный, чугунные ворота. Там те батюшка и вспросит, а ты и не знаешь. А он строгой, отец благочинный нашего сорока, протоерей Копьев, от Спаса-в-Наливках… он те и погонит-скажет: «Ступай, доучивайся!» — скажет. А потому, мол, скажи… Про это мне вразумление от отца духовного было, он все мне растолковал, отец Валентин, в Успенском соборе, в Кремле, у-че-ный!.. проповеди как говорит!.. Запомни его — отец Валентин, Анфитиятров. Сказал: в стихе поется церковном: «Истинного возвещают Пастыря!..» Как в Писании-то сказано, в Евангелии-то?.. «Аз есмь Пастырь Добрый…» Вот пастухам первым потому и было возвещено. А потом уж и волхвам-мудрецам было возвещено: знайте мол! А без Него и мудрости не будет. Вот ты и помни.

***

Идем ко всенощной.

Горкин раньше еще ушел, у свещного ящика много дела. Отец ведет меня через площадь за руку, чтобы не подшибли на раскатцах. С нами идут Клавнюша и Саня Юрцов, заика, который у Сергия-Троицы послушником: отпустили его монахи повидать дедушку Трифоныча, для Рождества. Оба поют вполголоса стишок, который я еще не слыхал, как Ангели ликуют, радуются человеки и вся тварь играет в радости, что родился Христос. И отец стишка этого не знал. А они поют ласково так и радостно. Отец говорит:

— Ах вы, Божьи люди!..

Клавнюша сказал: «Все Божии» — и за руку нас остановил:

— Вы прислушайте, прислушайте… как все играет!.. И на земле, и на небеси!..

А это про звон он. Мороз, ночь, ясные такие звезды, — и гу-ул… все будто небо звенит-гудит — колокола поют. До того радостно поют, будто вся тварь играет: и дым над нами, со всех домов, и звезды, в дыму, играют, сияние от них веселое. И говорит еще:

— Гляньте, гляньте!.. и дым будто Славу несет с земли… играет каким столбом!..

И Саня-заика стал за ним говорить:

— И-и-и… грает… не-бо и зе-зе-земля играет…

И с чего-то заплакал. Отец полез в карман и чего-то им дал, позвякал серебрецом. Они не хотели брать, а он велел, чтобы взяли:

— Дадите там, кому хотите. Ах вы, Божьи дети… молитвенники вы за нас, грешных… простосерды вы. А у нас радость, к Празднику: доктор Клин нашу знаменитую октаву-баса, Ломшачка, к смерти приговорил, неделю ему только оставлял жить… дескать, от сердца помрет… уж и дышать переставал Ломшачок! А вот выправился, выписали его намедни из больницы. Покажет себя сейчас, как «С нами Бог» грянет!.. Так мы возрадовались! А Горкин уж и халатик смертный ему заказывать хотел.

В церкви полным-полно. Горкин мне пошептал:

— А Ломшачок-то наш, гляди ты… вон он, горло-то потирает, на крылосе… это, значит, готовится, сейчас «С нами Бог» вовсю запустит.

Вся церковь воссияла — все паникадилы загорелись. Смотрю: разинул Ломшаков рот, назад головой подался… — все так и замерли, ждут.

И так ах-нуло: «С нами Бог…» — как громом, так и взыграло сердце, слезами даже зажгло в глазах, мурашки пошли в затылке. Горкин и молится, и мне шепчет:

— Воскрес из мертвых наш Ломшачок… — «разумейте, языцы, и покоряйтеся… яко с нами Бог!..»

И Саня, и Клавнюша — будто воссияли, от радости. Такого пения, говорили, еще и не слыхали: будто все Херувимы-Серафимы трубили с неба. И я почувствовал радость, что с нами Бог. А когда запели: «Рождество Твое, Христе Боже наш, воссия мирови свет разума…» — такое во мне радостное стало… и я будто увидал вертеп-пещерку, ясли, и пастырей, и волхвов… и овечки будто стоят и радуются. Клавнюша мне пошептал:

— А если бы Христа не было, ничего бы не было, никакого света-разума, а тьма языческая!..

И вдруг заплакал, затрясся весь, чего-то выкликать стал… — его взяли под руки и повели на мороз, а то дурно с ним сделалось, — «припадочный он», — говорили-жалели все.

***

Когда мы шли домой, то опять на рынке остановились, у басейны, и стали смотреть на звезды, и как поднимается дым над крышами, и снег сверкает от главной звезды — «Рождественская» называется. Потом проведали Бушуя, погладили его в конуре, а он полизал нам пальцы, и будто радостный он, потому что нынче вся тварь играет.

Зашли в конюшню, а там лампадочка горит, в фонаре, от пожара, не дай-то Бог. Антипушка на сене сидит, спать собирается ложиться. Я ему говорю:

— Знаешь, Антипушка, нонче вся тварь играет, Христос родился.

А он говорит:

— А как же, знаю… вот и лампадочку затеплил…

И правда: не спят лошадки, копытцами перебирают.

— Они еще лучше нашего чуют, — говорит Антипушка, — как заслышали благовест, ко всенощной… ухи навострили, все слушали.
Заходим к Горкину, а у него кутья сотовая, из пшенички, угостил нас — святынькой разговеться. И стали про божественное слушать. Клавнюша с Саней про светлую пустыню сказывали, про пастырей и волхвов-мудрецов, которые все звезды сосчитали, и как Ангели пели пастырям, а Звезда стояла над ними и тоже слушала ангельскую песнь. Горкин и говорит, — будто он слышал, как отец давеча обласкал Клавнюшу с Саней:

— Ах вы, ласковые… Божьи люди!..

А Клавнюша опять сказал, как у басейны:

— Все Божии.

Хотите что-то сказать? Пишите!

%d такие блоггеры, как: